tekstus (tekstus) wrote,
tekstus
tekstus

Categories:

Демократ при власти (3)

Часть-1 Часть-2 Часть-3
 
ДЕМОКРАТ ПРИ ВЛАСТИ
АРКАДИЙ МУРАШЁВ, Президент Центра либерально-консервативной политики
ДЕМОКРАТ ПРИ ВЛАСТИ

ПЕРВЫЕ МЕЖДУНАРОДНЫЕ КОНТАКТЫ

До 89-го года я не видел ни одного живого иностранца, но когда стал депутатом, мне начали звонить зарубежные журналисты. Позвонила девушка из Швеции, американец... Но поворот в моём мироощущении, понимании проблем произвела встреча с Робертом Криблом и с его фондом, которая произошла в конце 89-го года.

Дело было так: осенью 89-го года (а я являлся уже секретарём МДГ) мне позвонил Осипьян. А надо сказать, что наши депутаты из Академии наук относились к нам очень хорошо. Может быть, и не все, но Осипьян и Велихов - точно. Хотя они и являлись, в общем-то, номенклатурными людьми, но были при этом образованными, хорошо знающими западный мир и демократически настроенными. Благодаря им мы и получили комнатку в Доме ученых.

Итак, звонит мне Осипьян и говорит: «У меня есть знакомые американцы, которые занимаются выборными технологиями. Они хотели бы провести в Москве семинар на тему: как проводить выборную кампанию». И попросил меня помочь организовать семинар для депутатов и их помощников, многие из которых находились в этот момент в округах.

Тогда уже было ясно, что в следующем году пройдет кампания по выборам в республиканские парламенты. И все об этом думали и к этому готовились, потому что кампания в 89-м году была проведена просто кустарно. Это сейчас нам ясно, что ведение избирательной кампании схоже с рекламной, которая призывает покупать тот или иной товар, и что избирательные технологии универсальны и абсолютно подходят в том числе для России. Но тогда мы ничего этого не знали.

Я поговорил со своими друзьями-депутатами из МДГ, каждый из которых вёл прием и имел помощников и офисы на местах. Я сообщил, что приехали американцы, которые расскажут, как проводят кампании.

Осипьян помог всё организовать - гостиницы и так далее. Наше дело было собрать людей и послушать.

Американцы приехали. Но раньше них появился такой человек - Эдик Лозанский, который живет в Вашингтоне (в настоящее время - президент Американского университета в Москве, - АП). Он буквально ворвался к нам: давайте действовать вместе (вы - здесь, мы - там). Сыпал именами, которые находились у нас под запретом (Буковский, цвет диссидентства, «Контитетнт»). Сообщил, что тоже будет участвовать в семинаре.

Мы собрались на «Юго-Западной», в Институте народного хозяйства, где всё было оборудовано для перевода и проведения конференций. Присутствовало много депутатов, помощников, а также люди от МОИ и народного фронта. Состав из МДГ подобрался сильный - всё больше незаурядные люди.

Было довольно интересно: американцы рассказывали о выборах, правилах их проведения. На второй день организовали что-то вроде деловой игры, в ходе которой аудиторию разделили на две команды. Исходные данные - округа, кандидат и соперник. Надо было придумать лозунги и стратегию избирательной кампании. О результатах потом доложили.

Всё прошло на хорошем уровне и очень живо. Американцы были в полном восторге.

Когда семинар прошёл, у нас состоялся ужин. На нём присутствовал и седой джентльмен (дедушка, папаша джентльменского вида), который в семинаре особого участия не принимал, а сидел на задней скамеечке и наблюдал. Мне шепнули, что это - доктор Крибл, который всё это мероприятие финансирует. (Такая причуда богатого американца).

Главным на игре был высокий, толстый и розовенький, как поросёнок, американец с хорошо поставленных голосом, которого звали Пол Вайрих. Представляя его на ужине , Эдик Лозанский, который был незаменим при личном общении с американцами, сказал, что это - «тот самый Вайрих» (очень известный политик; хоть и не конгрессмен, но фигура влиятельная).

На этом ужине Вайрих, зная, что я - секретарь МДГ, наговорил мне невероятные комплименты: что семинар прошел отлично, что ни в одной стране, даже в Америке, они не встречали такую подготовленную аудиторию, что никогда не было такого успеха (за двадцать лет такое - впервые). Конечно, это - дежурные слова, но было видно, что американцы и в самом деле не ожидали ничего подобного. Практически все они оказались в России впервые и не знали о ней ничего. Они плохо понимали, кто такие наши депутаты, а столкнувшись с ними, были впечатлены: оказалось, что это - люди умные, остроумные, эрудированные, хорошо подготовленные, прошедшие хорошую политическую школу.

Вайрих мне сказал: «Надо поговорить - есть повод для встречи и беседы». Мы договорились встретиться на завтра. Он предупредил, что разговор будет доверительный. Я был заинтригован.

Проблема состояла только в языке. Я боялся, что не смогу поговорить с ними на своём ломаном английском. Единственные, кто могли мне помочь - это Лозанский и Станкевич, но оба в тот день были заняты. Тогда я позвал Шабада, у которого английский был получше.

Мы встретились в "Москве" и проговорили пять часов. Эта встреча явилась для нас открытием друг друга. Оказалось, что встретились практически единомышленники. У меня были абстрактные идеи - права человека, свободы. Им этого оказалось достаточно.

Мы рассказывали, как проходила компания 89-го году, и о том, что ей предшествовало - перестройка, гласность, история с Ельциным, Сахаровым. Они нам рассказали, как их команда занимается обучением. Позже в своих мемуарах Вайрих написал об этой встрече как о значимой для себя.

Наша встреча совпала с важными событиями. Через день после отъезда американцев рухнула берлинская стена. Затем произошла бархатная революция в Чехословакии. Потом казнили Чаушеску. В общем, Восточная Европа освобождалась.

Через некоторое время (в начале нового года) - звонок из Америки: наши недавние гости приглашают меня в Америку выступить и рассказать о том, что я рассказывал им. Приглашают меня с помощниками из числа тех, кто участвовал во встрече. Сообщают, что такого-то числа пришлют билеты. Получив это приглашение, я очень воодушевился: мне в первый раз предстояло ехать за океан.

Проблема возникла только с тем, кто именно со мною поедет. Я хотел с Собяниным и Шабадом, но ни тот, ни другой не могли - ни у кого из них не было заграничных паспортов. (Тогда ещё существовали выездные визы, и железный занавес поднялся только для депутатов, но не для остальных.) Паспорт был у меня, а из тех, кто нам помогал - у Лёши Головкова. И я решил взять его.

История эта - почти детективная. Если Лёша работал в Экономическом институте (вместе с Машицем, Вавиловым, Задорновым), то Наташа Писаная, моя помощница, была из Арзамаса - закрытого города. Нам опять помог Осипьян -дал распоряжение в Академию наук без вопросов сделать служебные паспорта Головкову и Писаной. Мы на это не очень надеялись, но паспорта нам всё-таки выдали.

На утро следующего дня был назначен вылет, а чистые паспорта мы получили только накануне утром. Теперь нужно было за один день получить и въездную (американскую), и выездную визы.

Я как депутат позвонил в МИД и попросил срочно поставить выездные визы, чтобы получить их без задержки в пять часов вечера. Мы заехали в МИД, и дежурный их нам поставил. В пять мы отправились с паспортами в посольство. Но тогда за один день визы не делали.

Надо сказать, что аппарат МДГ к тому времени переехал из "Москвы" на Новый Арбат. Там в одной из комнат оборудовали переговорную комнату, из которой можно было позвонить за границу. И я позвонил в Америку и сказал, что паспорта задержали в посольстве. Мне велели перезвонить через час.

Администрация тогда в Америке была своя, республиканская. Вайрих позвонил в Госдеп и рассказал про нашу ситуацию. Через час мы созвонились, и он велел через два часа подъехать в посольство и взять паспорта у охранника. Так всё и получилось. В 10 вечера мы, сами не веря себе, стояли с готовыми паспортами.

От всех волнений и переживаний я заболел: когда я приехал домой, у меня поднялась температура - больше 39 градусов. Ольга меня накачала всем, чем только можно. Но как лететь?

Утром температура - больше 38-ми. Не знаю, как меня только Ольга отпустила. Я чувствовал себя, как в бреду. Когда приехала депутатская машина, я погрузился в неё ни жив, ни мёртв. В ВИП-зале меня совсем развезло, и я чуть не потерял сознание. Мне сделали укол. Я сел в полупустой самолет, сделал себе коечку и проспал всё время полёта до Америки.

Прилетели. Я ничего не соображаю, а Вайрих говорит, что у нас - плотный график. Дал нам расписание (по пять выступлений в день). Сначала - два дня в Вашингтоне. Затем - Аризона. (Там - большая тусовка и моё выступление перед республиканской элитой, что очень ответственно.)

Жили мы в большом доме Вайриха. Рано утром (а американцы встают рано) - первое выступление в пятизвёздочном отеле в Вашингтоне перед журналистами.

Меня напичкали лекарствами, и мне немного полегчало.

Мне дали переводчика, профессора Джорджтаунского университета, который прекрасно, почти без акцента, говорил по-русски Но я тогда принял важное решение: я сказал, что буду выступать без переводчика - на своём ломаном английском.

Это решение было осознанным. Мне очень хотелось знать язык, без чего я чувствовал себя неполноценным в кулуарах съезда народных депутатов, когда видел, как Станкевич бойко щебечет с иностранными журналистами.

Я обратил внимание, что иностранные журналисты, с которыми мне приходилось общаться, часто говорят на ужасном русском языке - без падежей и путая все склонения и спряжения. И тем не менее, всё понятно, всё равно разговор получается. Так что я решил, что буду говорить как умею - американцы всё равно поймут. Это оказалось правильным решением.

Начались поездки по тусовкам и встречам - в Белый дом (к Сунуну), в Конгресс (в комиссию Джесси Хелмса), на ужины, обеды... Говорил я одно и то же, как заезженная пластинка. Самое трудное оказалось - отвечать на вопросы. Это было сложно, потому что иногда вопрос в целом оказывался непонятен, так как я из него улавливал лишь несколько слов. В этом случае мне помогал переводчик. Но отвечал я всегда сам.

Я чувствовал себя ещё плохо. Выступал, потом плюхался в машину, приезжал в новое место, снова выступал. Когда мы приехали в Феникс, случилась другая напасть - у меня разболелся зуб. Щёку раздуло и - ни есть, ни пить.

Когда мы приехали в Аризону, то попали в сказку. Стоит февраль. В Москве - снег и мороз, в Вашингтоне - весна, а в Аризоне - лето, жара двадцать градусов.

Нас предупредили, что мы едем в хорошую гостиницу, но оказалось, что гостиница в Фениксе - лучшая во всей Америке. Ничего подобного я не видел ни до, ни после - поле для гольфа, водопады, озера.

Когда я зашёл в номер (с огромной террасой, уникальной мебелью), то подумал, что нас в нём хотят поселить всех вместе - настолько он казался огромным. (Кровати и то две.) Но всё - мне одному.

В Сан-Сити - приблизительно то же самое. И необыкновенная чистота. Меня повезли к зубному. Дали обезболивающее, разрезали десну.

Вечером - опять тусовка. Выступаю на ужине. Огромный зал человек на двести-триста. Роскошная обстановка.

У них как принято? Сначала едят, потом говорят речи. Когда мы всё съедали, нам неторопливо по новой всё разносили. Обидно - есть уже не могу.

Наконец, вышел какой-то мужик речь говорить. Оказалось, популярный телекомментатор. Говорил часа полтора. Очень интересно, но я всё равно заснул.

Когда проснулся, пошёл выступать. Всё рассказал, ответил на вопросы.

Помню, что в некотором смысле я оказался пророком. Один из вопросов касался Советского Союза - сколько он еще просуществует. Я ответил, что СССР исчезнет так же быстро, как Берлинская стена, и что на том пространстве на карте мира, которое закрашено розовым, будет несколько республик - таких, про которых вы даже не слышали (например, Киргизия). Они были в восторге.

Спрашивали и про НАТО. Я отвечал примерно так: судя по тому, что НАТО было врагом коммунистической системы, то это, должно быть, очень хорошая вещь. Они устроили овацию. (У них это - правило хорошего тона.) Потом все подошли, пожали руку. (Это тоже принято.)

Поскольку в Верховном совете я являлся председателем комиссии по информатизации (проще говоря, по компьютерам), то в ходе этой поездки у меня возникли ещё дела, связанные с необходимостью установки в ВС электронной системы для голосования, которую надо было заказывать за рубежом. (В то время мы в ВС ещё голосовали руками.) Председатель Велихов был этой идеей увлечен и ещё в Москве сказал мне: «Я напишу Скалолли, и ты съездишь в Сан-Франциско». Так что из Аризоны моя команда полетела обратно в Вашингтон, а я отправился в Сан-Франциско.

К Скалли я полетел один - без сопровождающих. Летел первым классом. Со мной - единственным пассажиром в салоне - носилась стюардесса.

На месте меня встретил водитель. Затем я целый день провел в экскурсиях по сердцу Кремниевой долины. Обратно ехал, как белый человек - в лимузине.

Когда я вернулся в Вашингтон, мы с Лёшей стали обмениваться впечатлениями. В частности, в моё отсутствие они общались с переводчиком, и тот рассказал им много интересного. Оказалось, например, что мы побывали в «логове» - в самом сердце консервативной Америки, где находились в обществе «самых непримиримых ястребов, империалистов, антикоммунистов и идеологов войн». Одним из них являлся полковник Норт.

В ходе этой поездки мы, учитывая успешный опыт первого семинара, договорились, что они проведут ещё один такой же, но уже в другом городе. В итоге в апреле мы провели даже два семинара - в Петербурге и Екатеринбурге.

Заметим, что Екатеринбург всегда был закрытым городом, и они стали первыми попавшими туда иностранцами. Дело в том, что Бурбулис тогда только что победил на выборах в думу и претендовал на пост её председателя. Так что к нему относились с пиететом и разрешили провести там семинар по личному разрешению Крючкова.

Так начиналось наше сотрудничество, которое продолжается до сих пор, хотя Крибл уже и умер. В результате него ко мне довольно быстро пришло, в частности, понимание того, в чём состоит смысл политической жизни в западном мире.

Показательно: когда мы приехали к Вайриху (а он жил вместе с женой и младшим сыном), первый же наш совместный ужин начался с молитвы. Наутро завтрак - опять молитва. Ланч - молитва. Ужин - снова молитва. В Фениксе - тоже молитва. И так на всех тусовках и встречах.

В Фениксе я встретил некоего Джима Беккета, который пригласил меня к себе в номер: «Хочу за вас помолиться». И так на каждом шагу. Я сильно заинтересовался религиозностью американцев.

Например, Вайрих - глубоко религиозный, униат. Во второй свой приезд в Петербург он попросил организовать встречу с ректором Петербургской духовной академии. Встреча состоялась.

Батюшки оказались образованными людьми. Я был далёк от всего этого, но слушал их разговор внимательно. Когда они затронули тему политики, ректор сказал: «Это - не наше дело, политика - сама по себе». На что Вайрих возразил: «Как же церковь может быть равнодушна к политике? Жизнь - это борьба добра со злом, и эта борьба протекает во многих областях жизни. И в политике тоже. Зло - это коммунизм, а добро - либерализм. Церковь должна бороться со злом. Тем более российская церковь, столько претерпевшая от власти. (Вам про это лучше знать - про запрещение церквей, убийство священников...)» Вайрих произнёс это очень эмоционально, и его слова произвели на меня глубокое впечатление.

Через месяц меня (а также Владиславлева) ещё раз пригласили в Вашингтон - на платный семинар по реформам в России. Там я получил свой первый гонорар - тысячу долларов за получасовое выступление.

Тогда же я разговорился с Бенни Линдтом, который прочел мне целую лекцию о протестантизме - его истории, ценностях, о том, с чего он начинался и как развивался. Образование я получал фрагментарное, и поэтому долго её переваривал. Но слова этого Линдта произвели на меня впечатление. Я стал понимать, что христианство - не нечто рядовое и ординарное, раз оно существует две тысячи лет (ни одно государство столько не просуществовало). Что цивилизация и культура всегда базировались на мировоззренческих ценностях. Что само исповедание христианства связано с экономическим прогрессом. Ведь его заповеди предписывают трудиться (а не воровать), и в этом случае человеку будут сопутствовать удача, богатство и счастье, то есть он будет вознаграждён уже на земле. И именно на этом построен западный мир и, в первую очередь, Америка.

Летом, в период строительства ДПР, в Екатеринбурге проходила какая- то выездная конференция, на которую съехались люди из регионов. Там же состоялся и «круглый стол», где я прочёл целую лекцию о протестантизме. В общем, сначала я слушал, впитывал, а потом вываливал на слушателей свои впечатления от американцев и той поездки.

Тогда же я и крестился, но сделал это механически, поспешно. Я чувствовал, что надо креститься, но ни о какой катехизации или сознательном отношении к этому не было и речи. Мы крестились в Загорске, причём сразу человек тридцать женщин и мужчин. (Когда крестили женщин, нам велели отвернуться.)

Позже у нас состоялась интересная поездка, организованная Муном. Произошло это так.

В Верховном Совете России (в недрах аппарата Хаса) стали готовить поездку в США наших политических деятелей - двух-трёх десятков депутатов от разных российских и советских партий. Меня как секретаря МДГ попросили помочь сформировать делегацию. Присутствие в делегации Юрия Голика, который в ту пору был влиятелен благодаря своей близости к Горбачёву, и кого-то из зампредов правительства ставило этот визит чуть ли не на государственный уровень.

Все материалы, касающиеся этой поездки, имели такой знак: двуглавый орел (как в гербе Америки), но заключенный не в окружность, а в десяти- или двенадцатигранник. Поскольку программа включала в себя посещение Вашингтона, Нью-Йорка, Конгресса и многого другого, то этот антураж (красивая бумага с американским гербом) автоматически ассоциировался у меня почему-то с Конгрессом. Но в первый же вечер стало ясно, что США в лице своих государственных органов никакого отношения к нашей поездке не имеют, - она была организована и оплачена Муном. А к уголовной ответственности его не привлекали только потому, что при ближайшем рассмотрении этот герб оказался не каноническим гербом Америки, а заключенным в многогранник.

Поездка включала очень познавательный дискуссионный семинар и набор лекций. Кроме того, мы побывали во всех муновских структурах - балетной школе в Вашингтоне, муновских ресторане, центре, гостинице, а также на встрече с самим Муном, с которой я просто слинял. Содержит Мун и институт типа научного.

Мне было интересно сидеть на этих лекциях. Выступавшие на них изложили нам полную противоположностей идеологию Муна и подарили соответствующую книжку. Схема изложения идеологии, может быть, специально для нас, была целиком рассчитана на триаду: философия, политэкономия, научный коммунизм. Но интересно то, что все её сто тезисов были противоположны коммунизму. Как будто из чувства противоречия в ней с точностью до наоборот оспорили всё то, что содержалось в коммунизме. Удивительно было то, как при этом до боли знакомое содержание идеологии марксизма-ленинизма рассматривалось совсем с другой стороны. Больше всех этих лекций испугался Глеб Якунин, который с них слинял и появился только в аэропорту перед нашим отъездом.

Отмечу, что в отделе общественно-политической литературы киоска гостиницы лежали только работы Муна и о Муне, а на тумбочке в гостиничной комнате работа Муна лежала вместо библии. Это дало мне пищу для размышлений, и я начал утверждаться в мысли, что коммунистическая идеология и режим, если идти до конца, упирались в этот маленький вопрос - не только философский, но и религиозный. И такой, казалось бы, не связанный с реальной жизнью вопрос приводит к такому разному экономическому устройству.

Я эту точку зрения начал проповедовать. Создавая «ДемРоссию», мы много ездили по стране (вплоть до Владивостока), и я тоже ездил, не ленился и на неформальных посиделках делился этими своими впечатлениями.

А весной 90-го года мы с американцами приехали в Екатеринбург и посетили там совершенно уникальный музей комсомола. Когда Бурбулис нас туда повёз, американцы были настроены скептически, но уже в музее они получили самые сильные впечатления. Это был музей тоталитарного общества (потрясающая экспозиция!) Там они в первый раз для американцев сформулировали то, что нам было знакомо - что советская идеология была построена по образцу религии: Маркс - Старый завет, Ленин - Новый завет. Апостолы, главный из которых Сталин, построили церковь - гигантскую партию, в которой имелись свои святые, свои мученики (начиная с Павлика Морозова), свои ритуалы.

На это же время приходится и моё идеологическое становление, связанное с тем, что у нас начали печатать Хайека - «Дорогу к рабству», "Капитализм и свобода", ещё что-то. Для меня это было как открытие нового мира. Если раньше я и понятия не имел о "буржуазных" идеях, то теперь стал читать классиков и получать новые знания. Первая моя книжка - Фридмана, от которой я просто ошалел: прочитав её до конца, я потом перечитал её ещё раз. Раньше я не читал ничего подобного.

На это же время пришлись и выборы в парламент, моё занятие партстроительством и знакомство с Каспаров. После знакомства с Гариком мы с ним занялись идеологической работой - в начале 91-го года мы вместе с ним писали программу для Демократической партии России.

Я в ту пору являлся ещё и сопредседателем "ДемРоссии" - первым сопредседателем. Кроме меня были ещё Глеб Якунин, Лев Пономарев, Юрий Афанасьев и Витя Дмитриев. Координационный совет "Демократической России" заседал раз в неделю - в том самом зале Моссовета, где сейчас заседает правительство Москвы. А в то время кто там только ни тусовался!

Вскоре Афанасьев начал отходить от дел: у него - и университет, и книги. А Дмитриев являлся российским депутатом из Питера. Это - яркая, значимая фигура, один из наших лидеров, автор всех уставов всех наших организаций. Он однажды вёл и митинг, на котором выступал Ельцин. Потом он отошёл от дел, сошёл с политической сцены и стал заниматься своим банком. Теперь он вообще не работает, потому что заработал столько денег, что ему хватит их на всю жизнь.

АВГУСТ 1991 ГОДА И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

После путча вышло много публикаций о том, что Горбачёва о нём предупреждали, что информации об этом было масса. И у Горбачёва в воспоминаниях говорится, что таких предостережений было много.

Не знаю. Я был не последним человеком в МДГ и демократическом движении, но могу точно сказать: никакой информации об этом у нас не было и даже никаких слухов на этот счёт среди депутатов не ходило.

Готовился Союзный договор. Было известно, что кому-то он не нравится, но, с другой стороны, этот договор совершенно не потрясал основ, он был нейтральным, никаким и укладывался в рамки обычного политического процесса.

Стояло лето, затишье. 12 августа я спокойно уехал отдыхать в Грецию, в глухие места вдали от цивилизации. 19 августа от знакомого таксиста мы узнали, что в Москве что-то происходит. Я позвонил в Мюнхен на Радио «Свобода», и там мне сказали: Горбачева убили, революция, танки на улицах Москвы. Полный конец.

Вечером я посмотрел по СNN, как гибнут люди, и был так напуган, что мы тут же (утром) покидали в чемоданы все вещи и поехали в аэропорт. В полупустом самолете, который летел через Цюрих, мы оказались почти единственными пассажирами. (Остальные - десяток журналистов. )

В Москве мы появились только по занавес. Что происходит в стране, я не знал, и был уверен, что как только я прилечу в Шереметьево, меня сходу арестуют - на паспортном контроле. Тех журналистов, с которыми я летел, я предупредил: «Ребята, мы с вами вместе будем проходить паспортный контроль, и когда меня станут арестовывать, вы снимайте, не упустите такой момент». В принципе, я отдавал себе отчёт в том, что меня могут и к стенке поставить тут же. Так что я летел, готовый погибнуть.

Но сразу же , ещё на паспортном контроле, я почувствовал, что всё обстоит совсем не так, как я этого ожидал. С пограничниками мне разговаривать не хотелось, поэтому мы поговорили с таксистом, который вёз нас до города. - "Что происходит?" - "Да ничего. Сейчас по радио передали, что Горбачёв жив и что за ним полетели». Было видно, что чаша весов уже качнулась.

Я сразу поехал в Белый дом, где уже заседал Верховный Совет России. Его делегация, действительно, отправилась за Горбачёвым.

Из-за границы эти события выглядели трагично, но позже, когда я прилетел в Москву, пошёл в Белый дом и со всеми поговорил, то почувствовал огромную разницу в восприятии происходящего. В Греции я сидел, переживал, представляя самое ужасное, но внутри всё оказалось веселее.

Я потом говорил со своими, и ни у кого не было слишком уж мрачных чувств. Такое чувство было у защитников Белого дома только в ночь с 20-го на 21-е, когда ожидался штурм (всего в течение пары часов). А всё остальное время там шло веселье, пьянство и всё такое. Между тем Старовойтова, находившаяся в Лондоне, и Афанасьев (в Мюнхене) в Москву тогда не вернулись.

В это время все находились в отпусках. Я прилетел в среду после обеда, а большая часть коллег приехала только в понедельник вечером. Так что главную информацию о тех днях я получил от Явлинского, Лёши Головкова, Аксючица, от других российских депутатов.

Настроения тогда были гораздо более кровожадными, чем позже - государственный переворот, преступление... В четверг отправились арестовывать путчистов. В соответствии с преобладавшими настроениями все ждали: их расстреляют сразу же или удастся довести дело до суда и дать им пожизненное заключение?

В четверг в Кремле должен был проходить президиум Верховного Совета СССР под предводительством Лукьянова. Все межрегионалы пришли туда. Лукьянов, которого числили в предателях и путчистах, долго не выходил. Его тогда ещё не арестовали, и помню, что мы на него со страшной силой наехали. Лукьянов в ответ изображал из себя человека, который чуть ли не спас Горбачёва.

Дальнейшие события развивались очень быстро: заседание Верховного Совета России, на котором состоялось публичное унижение Горбачёва, свержение Дзержинского, захват демократами Старой площади, создание комиссии по выяснению того, кто чего делал 19 августа. В общем, российская власть спешила использовать момент.

Горбачёв тогда повёл себя неадекватно, и все республики провозгласили свою независимость. Провозгласила независимость и Чечня. А Украина не только провозгласила независимость, но и приняла решение о референдуме о президентстве (2 декабря).

И всё понеслось - Лукьянова арестовали, назначили съезд. 29-го съезд состоялся. Ясно, что съезд последний. (Все уже провозгласили независимость, а тут съезд.) На этом съезде и прозвучало предложение Назарбаева сформировать съезд на основе делегаций республиканских парламентов.

После съезда Ельцин уехал в отпуск, и там (какого-то ноября) состоялось историческое решение о правительстве реформ - о назначении Бурбулиса, Гайдара и Шохина. Но принято это решение было раньше - 3-го числа. А политическое решение Бурбулис добыл ещё раньше - на пляже, одетый в плавки. Уже тогда было ясно, что во главе встанет не Явлинский, а Гайдар. Подбирались и другие кандидатуры: например, Памфилову в правительство мы делегировали.

Вот к чему я был причастен тогда, когда Попов вдруг предложил мне возглавить ГУВД. При этом я представлял себя в некотором смысле послом москвичей в милиции. У москвичей с милицией непростые отношения - милиция и коррумпирована, и жестока, и несправедлива. А я - человек со стороны, мне москвичи ближе, чем оправдания милиции. (Москвичи недовольны, а я их представляю.) Поэтому это и было удачным назначением.

На первое же после этого заседание КС «ДемРоссии» я пришёл уже со всеми своими новыми «регалиями» - пистолетом, рацией и так далее, по поводу чего все вокруг шутили. Некоторые пытались мне намекать или в открытую предлагать (разговаривая со мной по-партийному): надо взять на работу такого-то, сделать то-то. Некоторые сами ко мне просились, но я довольно быстро понял, что этого не надо делать.

Чуть только окунувшись в милицейскую жизнь и поговорив с людьми в ГУВД, я сразу понял, что никого из гражданских брать не стоит. В силовой структуре вполне достаточно одного гражданского человека - начальника. (Это - политическая должность.) Следующий уровень - рабочий, и там уже нужны профессионалы. Так что к себе на работу я никого из своих коллег не взял.

Тогда же и некоторые из моих коллег-депутатов (до декабря мы ещё числились депутатами) начали ко мне ненавязчиво подкатывать: «Очень хорошо, что ты там сейчас стал начальником. Если бы ты меня взял, мы бы то и сё - навели бы там порядок».

Был среди них и активный межрегионал из Донецка Карасёв, известный тем, что однажды на Верховном Совете произнёс гениальную речь против какого-то члена политбюро. Тот на Верховном Совете сказал, что ЦК КПСС ещё чего-то не решило, а Карасёв, который являлся членом партии, взбеленился, высочил на трибуну и произнёс: «А кто вас уполномочивал выражать мнение партии? Вот будет съезд, там мы и решим. И ещё неизвестно, что будет с партией. И вообще, партия - общественная организация, а мы тут - верховный орган власти». (Тогда ещё Сахаров был жив, потому что помню, как мы с ним это выступление обсуждали, и он был им очарован.)

Интересно, что Горбачёв таких людей примечал и привечал: в 91-м году он нескольких людей из депутатского корпуса возвысил, и они одно время являлись очень важными персонами. Был, например, такой Юрий Голик, который вдруг ни с того, ни с сего стал курировать все силовые ведомства. Являлся он советником Горбачёва и по связям с политическим партиям, общественным организациям и всему прочему.

Карасёв только вошёл во вкус этой своей работы, только почувствовал себя начальником, как случился путч, после которого все советники Горбачёва в одночасье превратились в никого. Всё стало распадаться, и Валя Карасёв позвонил мне и попросил, чтобы я взял его к себе на работу.

Я стал думать, куда его можно пристроить. Он являлся человеком гражданским и единственно, к чему имел какое-то отношение, так это к образованию - преподавал и как-то был связан с образованием. Для него мы придумали создать в ГУВД управление по подготовке кадров - для координации деятельности учебных заведений при ГУВД. Самого Карасёва мы аттестовали, и он получил звание подполковника.

Когда по-человечески бывает совершенно невозможно отказать, начинаешь придумывать более или менее полезную ячейку. И мы придумали фиктивное управление. Полагали, что будет толк, но толку не вышло, Управление оказалось довольно никчемным.

В общем, именно таким образом растут бюрократические структуры. Так работает закон Паркинсона. Так увеличивается численность президентской администрации.

Когда были подписаны Беловежские соглашения и СССР начал распадаться, то от Горбачёва все отвернулись. Карасёв сохранил в Кремле связи и перед Новым годом, зайдя ко мне, рассказал, что в аппарате у Горбачева царит полная депрессия. Все оказались не у дел. Горби никто больше не звонит.

Мне его стало жалко. Я попросил: «Узнай, можно ли с ним встретиться». Да, сейчас он не у дел, но это не означает, что мы не должны быть ему благодарны. Ведь все мы - его дети. На следующий день он звонит и говорит: «Тебе назначено».

Я приехал в Кремль. В приёмной никого не было. На столе - ядерный чемоданчик. (После выяснилось, что я встретился с Горбачёвым как раз накануне его отречения, когда решение об этом было уже принято, но ещё не обнародовано.)

Я думал, что Горбачёв выйдет ко мне подавленный, расстроенный, а я скажу: «Не расстраивайтесь, мы к Вам хорошо относимся». И если разговор завяжется, то я задам ему вопросы о том, чего он боялся, что ему мешало. Хотел спросить и про «500 дней».

Но получилось всё не совсем так. Горбачев был очень весёлым, энергичным, говорил уверенно. Мы просидели минут сорок или час.

Но разговора по душам не получилось. Вышел монолог, и этот монолог был бессодержательным. Он говорил, о чём хотел (вещи совершенно банальные), и я никак не мог повернуть в то русло, в какое бы мне хотелось. Я был разочарован, так как не сказал, чего хотел.

А он говорил о Беловежских соглашениях, о том, какая это ошибка. Я возражал: «А с Союзным договором что вышло? Пока не было путча, ещё можно было о чём-то говорить, но позже... Мы ведь предлагали договор ещё два года назад». Но прервать его было невозможно. Он меня заговорил, и я не сказал и десятой доли того, чего хотел.

Лейтмотив у Горбачева был прежний: вы ничего не понимаете, я знаю больше. Но одно дело, когда в 89-м году он побеждал на всех пленумах, и совсем другое дело - теперь, когда он всё проиграл. Но он продолжал твердить одно и то же.

В какой-то момент он остановился, и мы распрощались. Эмоционально всё было тепло, но по сути... Я ушёл от него разочарованный. Успокаивало только то, что по-человечески он ни в чём не нуждается.

И позже, когда мы с Горбачёвым ещё пару раз встречались на всяких публичных сходках, поговорить с ним было совершенно невозможно, потому что это всегда был монолог. Очень уж люди подобного масштаба любят, чтобы их слушали.

Когда в Москву приезжала Маргарет Тэтчер, то на приёме в посольстве я сидел за одним столиком с ней, Адамишиным и Яковлевым, и помню, что никому из нас не удалось и слова вставить в её монолог. Видно, она уже не нуждалась в том, чтобы слушать кого бы то ни было.

Текст подготовлен А. Пятковским в 2006 г. на основе диктовок, выполненных А. Мурашёвым в 1997 г.</i>

Источник: www.igrunov.ru screen



См. также:

- 13.12.2010 Аркадий Мурашов // www.youtube.com: Olga Demidova
- 05.09.2011 Аркадий Мурашев. Интервью 5 сентября 2011 года // tekstus
- 17.04.2013 Грозит ли правительству отставка? // www.youtube.com: Радио Свобода
- 17.03.2016 Почему референдум не сохранил СССР? // www.svoboda.org
- 25.05.2017 Все началось 25 мая 28 лет назад // www.svoboda.org screen
- 27.05.2019 Начали в одной стране, а закончили в другой. Первый съезд народных депутатов СССР, воспоминания участников // theins.ru screen

Tags: ИВТАН, МДГ, Моссовет, Мурашев Аркадий, перестройка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments