tekstus (tekstus) wrote,
tekstus
tekstus

Categories:

Демократ при власти (1)

Часть-1 Часть-2 Часть-3
 
ДЕМОКРАТ ПРИ ВЛАСТИ
АРКАДИЙ МУРАШЁВ, Президент Центра либерально-консервативной политики
ДЕМОКРАТ ПРИ ВЛАСТИ

ПРЕДЫСТОРИЯ

В том, как начиналась моя политическая карьера, много поучительного.

Я - человек своего поколения. В некотором смысле я - его «типичный представитель». До поры до времени - до 87-го года - всё у меня шло как у всех, и ничего необычного в моей жизни не было. Моя тогдашняя биография умещалась в одном абзаце: родился тогда-то, окончил институт (самый массовый - МВТУ имени Баумана) тогда-то.

До определенного времени - лет до 19-20 - я был правоверным советским юношей. В партию не хотел вступать, потому что недостоин. («Туда должны вступать самые лучшие».) Словом, вся эта дребедень была для меня характерна. А потом всё как-то быстро и резко переменилось, и когда я распределился в ИВТАН, то пришёл туда уже практически диссидентом.

В институте я попал в «свой» коллектив - там работали сплошь диссиденты. Даже партком состоял из людей, которые, хотя и принимали правила игры, но в глубине души думали иначе и читали Солженицына.

ИВТАН был немного другим. У нас царила вольница, и атмосфера была здоровая, диссидентская. Словом, это было приятное место для работы.

Директором у нас был Александр Ефимович Шкейндлин, еврей по паспорту, что являлось редким случаем, поскольку отнюдь не все евреи-академики дослуживались до поста директора института, тем более - крупного и влиятельного. Вообще, ИВТАН являлся прибежищем для тех, кого из других мест выгоняли за «пятый пункт». И кто-то всё время уезжал в Израиль, из-за чего в парткоме постоянно возникали какие-то скандалы.

Во мне всегда жило чувство, что ситуация в стране ненормальная и что долго так продолжаться не может. Но Брежнев умер, пришёл Андропов, затем умер и он, а начало перемен всё откладывалось.

Надежда появилась только тогда, когда пришёл Горбачёв. Хотя в период с 85-го по 87-й год, пока Горбачёв укреплял свою власть, убирая консерваторов, вся риторика его была абсолютно прежней.

Перелом в общественном мнении, по крайней мере, у нас в институте, произошёл весной 87-го года. Поводом послужило то, что в начале года состоялся очередной пленум ЦК, после чего в толстых журналах начали печатать запрещённые ранее книги Замятина, Платонова, Гроссмана, статьи Попова, Шмелёва, Пияшевой. Все журналы превратились в бестселлеры. Тиражи их подскочили. Не были редкостью семьи, где выписывали по 5-7 толстых журналов. В библиотеках образовывалась очередь на прочтение журналов. В трудовых коллективах начали разыгрывать подписку на “Московские новости”. В общем, гласность, наступившая весной, резко поменяла общественные настроения интеллигенции в пользу Горбачёва.

И тогда произошла следующая вещь: самые отчаянные диссиденты стали самыми ярыми приверженцами генсека Горбачёва и его политики перестройки. Метаморфозы эти произошли быстро. Помню разговор с самым оголтелым нашим диссидентом. (Сам я к числу отчаянных не относился. Максимум, что мы могли себе позволить, это сказать: “Сталин был гад. Зачем он убил Бухарина, Троцкого?”, - мол, те были хорошими. А этот диссидент мог заявить: «Все они одним миром мазаны».) В один прекрасный день он и говорит: «Горбачёв дело делает, ему надо помогать».

А лозунги у Горбачёва были такие: “Начни перестройку с себя”, ”Перестраивайся на рабочем месте» и так далее. Я воспринял их буквально и начал перестройку с себя, со своего рабочего места.

НАЧАЛО ПОЛИТИЧЕСКОЙ КАРЬЕРЫ

Часто бывало так, что политическая карьера многих персонажей начиналась с одной яркой речи. У Руцкого это - съезд весной 91-го года, фракция «Коммунисты за демократию». После этого - основатель нового движения, которого Ельцин выбирает в вице-президенты. Гена Бурбулис на самом первом съезде нардепов СССР выдвинул Ельцина в председатели Верховного Совета, был отмечен и стал потом вторым человеком в государстве. Казанник, который снял свою кандидатуру в пользу Ельцина. Афанасьев, который произнёс фразу об “агрессивно-послушном большинстве”.

Моя карьера тоже началась с выступления на партсобрании. (Я не состоял в партии, но то собрание было открытым.) В институте я ведал народной дружиной (кто-то занимался базами, колхозами, а я - дружиной) - вёл учет выходов на дежурство, равномерно распределял нагрузку на отделы, давал отгулы - и на партсобрание меня пригласили именно для того, чтобы я выступил по поводу дружин.

Для меня начать перестройку с себя означало сказать правду. И я решил: скажу всё, как есть - что дружина приносит только вред, что она никому не нужна, что в ней царит показуха, что дружинники приходят в опорный пункт, отмечаются, а затем идут куда угодно - в кино или выпивать. А потом подписывают наряд и получают отгул. И я решил назвал вещи своими именами.

К выступлению я готовился: продумал, что говорить (мол, за те деньги, которыми выражается ущерб от деятельности дружинников, можно нанять трёх участковых), какие фразы при этом использовать. И хотя Ельцин тогда уже являлся первым секретарем МГК, и ситуация в Москве была более продвинутой, чем в других местах, но на партсобраниях люди всё ещё продолжали играть в старые игры, и многие вещи своими именами не называли. А я выступил так, как делал это у себя в отделе, и это произвело ошеломительный эффект. Когда я выступал, было слышно, как мухи ползают по стенкам. Все слушали меня, раскрыв рот, а затем раздались аплодисменты.

В одночасье я стал знаменит, - главарь перестройки! Отношение ко мне изменилось: стали подходить незнакомые люди, пожимать руки, говорить комплименты. Партком сначала испугался, но потом понял, что я не сказал ничего такого, чего бы все не знали.

КУРС - НА МОССОВЕТ

В мае 87-го года я выступил на том собрании в институте, а в июне выбирали Моссовет. (Выборы в Верховный Совет проводились раз в пять лет - зимой, а выборы в местные советы - раз в два с половиной года - то одновременно с первыми зимой, то отдельно от них - летом.)

Прежде Моссовет насчитывал тысячу депутатов, но Ельцин сократил число депутатов аж до восьмисот. При этом в каждом органе власти надо было соблюсти все пропорции, существовавшие в обществе: должен был быть определённый процент мужчин, женщин, рабочих, интеллигентов, молодых и старых, членов партии и беспартийных.

Выдвижение кандидатов проходило по предприятиям. Наш институт был крупным, и поэтому ему полагался свой депутат Моссовета. Но разнарядка к нам пришла на молодую (до тридцати лет) беспартийную женщину-комсомолку из рабочих. Однако парком наш был боевой, и благодаря этому институт дерзко отверг присланную разнарядку, согласившись только на требование выдвинуть кандидатом беспартийного и молодого: «Мы дадим вам того, кого считаем нужным - не девочку, а мальчика».

На расширенном заседании ученого совета было проведено альтернативное выдвижение. Кроме меня в качестве кандидата выдвинули ещё одного парня из нашего отдел, который (как я - с дружиной) боролся с плодоовощными базами и на этом поприще снискал себе известность. Он, как и я, тоже был молодой и беспартийный.

Мы показались, выступили. Прошло обсуждение кандидатур. Состоялось голосование. (Голосовали члены ученого Совета и, кажется, ещё кто-то.) Я победил и стал кандидатом в депутаты Моссовета, а райком партии был вынужден смириться с тем, что ему дали мальчика, а не девочку.

Моя фотография была напечатана в официальных листовках. В день выборов за меня проголосовали 99,9 процентов избирателей. Я всё это воспринял серьёзно и с наукой постепенно расстался. (Политика меня начала увлекать всё больше.)

В МОССОВЕТЕ

Через какое-то время состоялась первая сессия - установочная, а в конце лета - первая рабочая сессия. На ней и произошло то знаменательное событие, которое я считаю своим самым мужественным поступком - за всю жизнь.

Дело было так. Большой зал Моссовета. В президиуме - Сайкин, в первом ряду - Ельцин (отсутствие почётного президиума - одно из новшеств Ельцина), в зале стоят микрофоны. (Символом перестройки были микрофоны в зале и отсутствие президиума.)

Но повестка была самая что ни на есть старая. Первый вопрос - об «углублении и расширении» товаров народного потребления путём внедрения многосменной работы предприятий (главный лозунг Горбачёва). Был доклад, прения, проект решения. Проект на тридцати страницах на руках у депутатов -примерно такой же многословный, как и доклад: углубить и тра-та-та расширить, усилить, тра-та-та...

Я пришёл перестраиваться: сидел, читал постановление. Сайкин спрашивает: кто за то, чтобы принять за основу? В зале 800 человек во главе с членом Политбюро Ельциным, но я всё-таки решился и совершил самый мужественный в жизни поступок (всё остальное затем было легче). С замиранием сердца и с душой, ушедшей в пятки, я после вопроса Сайкина поднимаю руку. (Решиться выступить было жутко нелегко.) Он не замечает. Наконец, в зале раздаётся шум - мою руку заметили.

Я выхожу к микрофону и говорю: «Идёт перестройка, кругом всё меняется, а мы что принимаем - «расширить»? Это же не канал, чтобы его расширять». И какие-то такие вещи В зале сначала тишина, затем ропот. Все смотрят на Сайкина и на Ельцина. Но Сайкин быстро сориентировался: «Вот есть предложение, - говорит, - принять за основу. Кто за?» Восемьсот - за, один я - против. Проехали.

«Какие будут поправки?» (Поправки по сценарию полагались.) Вышли какие-то женщины, зачитали поправки: вместо «расширить» - «углубить», а вместо «углубить» - «расширить». И какой-то пункт, который был заранее роздан, вносится в текст. Затем Сайкин спрашивает: «Кто за то, чтобы принять решение полностью?» Один парень поднимает руку, тоже выходит к микрофону и говорит: «Вот тут человек сказал, что постановление пустое, а мы в него ещё хуже поправки вносим».

Сайкин хотел поступить так же, как в прошлый раз - поставить на голосование. Но тут случилась интересная вещь. Не прося предоставить ему слова, с места поднимается Ельцин, медленно идёт к сцене, выходит к микрофону и говорит: «Мне кажется, что мы тут чего-то недоработали. Постановление, действительно, надо подработать». Сайкин сразу же: «Есть предложение доработать и Исполкому принять». Опять все проголосовали «за» - на этот раз за то, чтобы не принимать никакого постановления.

Так я впервые получил поддержку со стороны Ельцин. (Он этого, в отличие от меня, конечно, не помнит.) А с тем парнем и ещё двумя поддержавшими нас женщинами мы стали подходить друг к другу знакомиться и сразу скучковались, сгруппировались. (Оказалось, что кто-то из них не первый раз был избран в Моссовет.)

Сессия прошла, и в газетах должен был быть опубликован отчёт: сначала - короткая стандартная информация, а ещё через день - полная стенограмма. Я с нетерпением жду стенограммы: ведь произошло из ряда вон выходящее событие, о котором граждане должны узнать. Я и на работе уже рассказал об этом, и там все ждут публикации вместе со мной.

Вдруг кто-то мне позвонил и сказал, что в стенограмме ничего про меня нет. Тогда меня стали науськивать: мол, гласность, поэтому требуй. Я позвонил в «Московскую правду» и сказал, что я - депутат и у меня есть вопросы.

Выпускающим был правая рука Полторанина Валентин Логунов, впоследствии - известная личность, депутат СССР. Он предложил приехать в редакцию. Я поехал. Сидит Логунов с воспаленными глазами. Принял меня тепло, ласково и с большой симпатией. Чувствуется, что меня полностью поддерживает. (Он был на сессии и всё видел.)

Начинаем разговаривать. Я ему излагаю, в чём дело. Он отвечает: «Тут скандал дикий, - ты себе не представляешь. Конечно, мы подготовили полную стенограмму, хотели её публиковать, но из ЦК заставляют всё выкинуть». По телефону при мне с кем-то ругался. Но в конце концов его подмяли, и я уехал ни с чем.

На следующий день я увидел эту стенограмму в газете - совершенно приглаженную. Как будто бы ничего не было - ни голосований, ни моего выступления, ни постановления. А ещё через два дня вышел номер еженедельника “Московские новости”. И там в рассказе о сессии Моссовета я впервые увидел свою фамилию: при обсуждении вопроса депутат Мурашёв выступил с критикой проекта, и сессия проголосовала: 799 «за» и один «против».

В Моссовете я попросился в комиссию, которая имела длинное название - что-то вроде по перестройке управления экономикой. Занималась как раз многосменкой на предприятиях, кооперативами и прочим. Мне в ней было очень интересно. С большим числом кооператоров, впоследствии крупных бизнесменов, я познакомился как раз в 87-м году.

А закончился 87-й год тем, что Ельцина сняли с должности. Ельцинское выступление на пленуме ЦК было примечательно тем, что его не публиковали и никто его не читал, но ходили легенды, что в нём Борис Николаевич обвинял Раису Максимовну. Ельцину сочувствовали. Мною же владело двоякое чувство, потому что после пленума, на котором случилось это выступление Ельцина, я как депутат Моссовета (не то 6-го, не то 7-го числа) присутствовал на собрание партхозактива в Большом театре, где, между прочим, выступал и Ельцин. Уже все знали, что с ним случилось, и я, направляясь в Большой театр, думал, что там последует какое-то развитие событий.

Но я оказался глубоко разочарован: Ельцин являлся главным докладчиком и прочитал речь о Великой октябрьской революции, которая была абсолютно стандартной и традиционной. После него выступила Зыкина, ещё какие-то люди.

Мне казалось, что Ельцин должен был сказать что-то другое. Он выступил верноподданно, его речь была настолько противной и ортодоксальной, как будто никакой перестройки и не было. Вроде бы сказал, а потом... Но через пару дней его всё равно сняли. И без Ельцина всё в Москве покатилось назад.

Весной 88-го года Горбачев объявил о том, что пройдет партконференция (которые не проводились с 27-го года) и обсудит изменения в политической системе страны. Московская интеллигенция была взбудоражена. (Это было время, когда Горбачев являлся кумиром и героем всех людей, мало-мальски интересующихся политикой.)

Летом перед конференцией, когда уже были избраны делегаты, в Москве состоялся первый официально разрешенный властями митинг. О митинге я узнал их расклеенных объявлений. Состоялся он воскресным утром около дворца спорта «Динамо» на улице Лавочкина, рядом с которым я тогда жил. Народу на митинг пришло немного, а половину присутствовавших составляли иностранные журналисты. Вёл его Самодуров. На митинге произносили речи в духе МН и ждали делегатов партконференции (Карякина и Афанасьева, которые приехали позже), чтобы вручить им подписи, собранные в поддержку чего-то - может быть, реабилитации политзаключённых.

Пока шёл митинг, рядом со мной стоял какой-то старичок. Сначала он спросил у меня что-то, потом я - у него. Вдруг Самодуров говорит: «С нами находится совесть нации великий Андрей Сахаров». Вижу: журналисты с техникой оборачиваются ко мне, все расступаются, и на меня направляют свет телекамер. Оказалось, что старичок этот - Сахаров, и камеры направляли не на меня, а на него. После этого он пошёл выступать. (Спустя год я напомнил ему об этом эпизоде, но он его уже не вспомнил.)

Потом была партконференция, которая приняла историческое решение об изменении политической системы: о создании съезда народных депутатов и о трех корзинах депутатов, избираемых от субъектов федерации, территориальных округов и от общественных организаций (по 750 человек). В ноябре это решение было утверждено сессией Верховного Совета.

В ноябре, накануне сессии Верховного Совета, прошла и сессия Моссовета, которая должна была одобрить эти три корзины. Я получил от своих друзей по ИВТАНу наказ - голосовать против недемократичного избрания от общественных организаций. (К тому времени демократическая пресса уже охотно публиковала голоса против выборов от общественных организаций.)

Хотя в Моссовете оппозиция у нас сложилась и слабенькая (из 6 человек), но мы себе уже многое позволяли. И на сессии мы устроили дискуссию, в которую втянули всех. В итоге голосов «против» набралось уже 32, и ещё 14 человек воздержались. Это была наша большая победа, о которой написали в газетах. Пусть Верховный Совет и одобрил выборы по схеме Горбачева, но я был героем. А в институте всем стало ясно, что благодаря моей активной позиции мне предстоит идти на этот съезд.

ВЫДВИЖЕНИЕ КАНДИДАТОВ В НАРОДНЫЕ ДЕПУТАТЫ СССР

...Когда началось выдвижение кандидатов в народные депутаты СССР, у нас состоялось собрание отдела, на котором меня и выдвинули. Накануне Нового года (30 декабря) состоялось собрание трудового коллектива, на котором это выдвижение было поддержано.

Оба выдвижения были альтернативными. Например, на втором из собраний сначала было выдвинуто как минимум четверо претендентов - директор, замдиректора, я, мой друг Валера Каганов, и, может быть, ещё кто-то. Затем директор и зам свои кандидатуру сняли, и нас осталось не то двое, не то трое.

Когда мы с Валерой обсудили создавшуюся ситуацию, то договорились, что он не снимет свою кандидатуру, чтобы выборы оказались альтернативными. И когда он выступал, то агитировал за меня, сказав, что не снимает свою кандидатуру, чтобы выборы остались альтернативными. После таких его слов все, конечно, проголосовали за меня. (Он являлся завотделом и пользовался огромной любовью и авторитетом.) Так я стал единственным официальным претендентом в кандидаты.

Следующим ключевым событием стало окружное собрание, в котором принимали участие 12 претендентов. (На собрании каждый из кандидатов выступал со своей платформой, а собрание отфильтровывало «несолидных» претендентов.) В нашем округе баллотировался, в частности, Василий Селюнин, который являлся тогда одним из лидеров общественного мнения и был той мишенью, против которой работал райком. В нашем округе, кстати, был выдвинут (32-я трудовыми коллективами) и секретарь райкома. Меня выдвинул только ИВТАН, всех остальных претендентов - тоже по одному коллективу.

Одна половина участников собрания состояла из представителей всех трудовых коллективов округа, а вторая половина - из представителей коллективов, выдвинувших своих кандидатов. Последних насчитывалось 40, из них 32 - сырцовские. То есть на их стороне имелся явный численный перевес.

Мы - 10 человек от нашего института - с самого начала отчётливо представляли себе, что выиграть невозможно. Но затем у нас появился хитроумный план, как можно выиграть на этом собрании: до собрания нам надо закамуфлироваться, чтобы никто не воспринимал нас как потенциальных врагов, а на самом собрании выступить с яркой речью.

Нашли мы и тему для выступления (на первый взгляд, безобидную, но для мало-мальски умного человека очень красноречивую) - против монополизма и за многопартийность. («Нет монополизму - политическому, идеологическому, экономическому».) Это была бомба. По нынешним временам это выглядит смешно, но тогда это расценивалось как очень рискованный шаг. Многопартийность тогда была табу. Просто сказать: “Долой КПСС!” и то было нельзя. Можно было говорить о чём угодно - о перестройке, гласности, но не о многопартийности. Говорили лишь о многообразии форм хозяйствования. (Про частную собственность я уже не говорю - это было бы слишком.) Кстати говоря, Ельцин заикнулся о необходимости обсуждения достоинств многопартийности много позже меня.

При этом текст своего выступления надо было на собрании распространить, сдав его за неделю до того в избирательную комиссию. Мы этого не сделали, потому что такую платформу на собрание бы не пропустили. К нам приставали с ножом к горлу, но мы водили всех за нос, ссылаясь на то, что текст ещё не готов, не напечатан и так далее.

Своими силами мы речь размножили и привезли утром прямо на собрание. Когда комиссия ее увидела, она просто впала в ступор. Она поняла, кто главный смутьян.

Кроме претендента на собрании должно было выступить ещё и его доверенное лицо. Мы решили, что меня должна рекомендовать Юлия Тихоненко, являвшаяся председателем трудового коллектива. Она была начальником множительного отдела, заведовала ксерксами и была необыкновенной женщиной - душевной, обаятельной. К своему выступлению она готовилась и выступила гениально, явив образец ораторского искусства.

Я тоже выучил своё выступление наизусть - с жестами, якобы неожиданными находками, цитатами и прочими эффектами (так артист учит свою роль) и на том собрании произнес свою лучшую в жизни речь. У меня получился даже экспромт: когда произошло нарушение процедуры, то я выступил защитником демократической процедуры. Получилось к месту и очень эффектно - этакая бесхитростная наивность человека из народа, который, однако, не вторгается в святая святых. Для большинства это могло показаться и смелым, и в то же время безобидным.

Голосование было тайным. В бюллетень вносились фамилии всех двенадцати кандидатов, и голосовать можно было за нескольких из них. Официальными кандидатами в депутаты становился те, кто получал более 50 процентов голосов.

Подсчёт голосов проходил ночью. Наступило уже двенадцать часов, однако никто не расходится - всем было интересно, что будет.

Когда объявили результаты, оказалось, что наши расчёты подтвердились, и Сырцов прошёл в кандидаты. Однако первым стал хозяйственник - директор какой-то фирмы. Второе место занял молодой рабочий. (На собрании он ярко и эмоционально выступил на экологические темы, и нам сразу стало ясно, что это - сильный соперник.) Я же стал последним из числа тех, кто набрал больше 50 процентов. (Я чуть-чуть перевалили за этот рубеж..) А всего нас таких оказалось четверо.

Надо сказать, что в моём успехе сыграло свою роль и то, что в собрании участвовала суперзвезда - Фёдоров со своей “Микрохирургией глаза”. Он шёл от партийной сотни, но если бы баллотировался по округу, то ни у кого бы не было шансов. (Он был безумно популярен.) В перерыве вокруг него стояла толпа, с которой он разговаривал. Как мне рассказали, в кулуарах он обо мне отозвался примерно так: «Вот выступил молодой парень, очень всё толково сказал», и вроде бы эта поддержка в кулуарах всё и решила. Очень может быть.

А Селюнин выступил неудачно - занудно, к выступлению не подготовившись. Он никакого впечатления не произвел, и его провалили.

Из примечательных персонажей, которые баллотировались вместе с нами, следует упомянуть также Виктора Ивановича Корчагина, являвшегося тогда начинающим кооператором. Он произнес резкую речь, смысл которой заключался в том, что лучшим является то правительство, которое не мешает гражданам и которого не видно. В последующие годы он стал лидером какого-то русского национального движения - очень экстремистского, антисемитского.

Мы понимали, что шансов у нас не очень много из-за состава участников собрания и из-за давления райкома, но всё-таки надеялись выиграть, так что на всякий случай я велел своим родителям накрыть стол. Когда мы выиграли, то поехали ко мне домой и там до утра праздновали. Это был очень трогательный момент. Рядом со мной тогда находились все мои близкие друзья, с которыми меня начиная с 87-го года объединяла вера в Горбачёва.

Для меня наступил праздник. Было очевидно, что главный рубеж мы уже преодолели. Мы понимали, что состав зала на прошедшем собрании не являлся репрезентативным, и раз мы выиграли на нём, то и выиграть выборы для нас более чем вероятно. При этом мы твердили себе, что расслабляться нельзя, что райком ещё не одну свинью нам подсунет. То есть ждали всего, чего угодно.

МОЯ ПЕРВАЯ ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ КАМПАНИЯ

После того, как я стал кандидатом, мы создали мой избирательный штаб, который возглавил Седых-Бондаренко. (Позже он сбрендил, скатился в противоположный лагерь и стал как бы вторым Челноковым. Он представлялся мне человеком честным, порядочным. На самом деле он страдал таким гипертрофированным правдолюбием, при котором человек воспринимает как истину в последней инстанции только собственную точку зрения, а доводы всех остальные кажутся ему неправильными и даже зловредными. И где-то он перешёл грань здравого смысла - ведь нельзя же считать, что ты всегда прав - и в 91-м году стал одним из зачинщиков голодовок депутатов Моссовета.)

Надо сказать, что в ходе компании мы, во-первых, засветили идею многопартийности, которая в начале 89-го года было табу. (Об этом тогда газеты ещё не могли писать.) Во-вторых, вместо гласности мы заявили идею свободы слова. (Мы заявили, что гласность - это суррогат, полумера.) Третий наш пункт - рыночная экономика. Славненько, но и крамольно.

Тогда избирательная кампания проводилась попроще, чем сейчас. Проходили какие-то общие теледебаты. В газетах было выделено место для публикации сведений о каждом кандидате. (Нам, кажется, досталась «Вечерка».) Кроме того, в нашем распоряжении находилась типография ИВТАНа, где мы печатали листовки. Наконец, имелись ещё плакаты, которые можно было вешать на каждый угол.

Когда готовили мои предвыборные плакаты, мы использовали особый ход: для плаката я должен был сняться официально, но мы решили, что я сфотографируюсь без галстука. И эта маленькая деталь сразу выделила меня из рядов кандидатов нерушимого блока. Потом, когда мы увидели плакат, то сами изумлялись тому, насколько она бросалось в глаза, - я выглядел как человек из толпы.

Оставались ещё встречи с избирателями, являвшиеся единственным реальным каналом влияния на электорат. Никогда во время последующих кампаний я столько не встречался с народом, как тогда. На протяжении месяца- полутора у меня проходили от одной до трех встреч в день (без выходных). Я объехал все ЖЭКи, фабрики и заводы. Встречали меня очень доброжелательно и заинтересовано. Я чувствовал огромную поддержку.

Со временем у меня получилась "заезженная пластинка", и те, кто со мной ездил на эти встречи, через пару дней уже могли повторить мою речь наизусть без запинки. Свою речь я отрепетировал, как актёр - свою лучшую роль. Сказать по большому счёту мне было нечего, но красивый текст с цитатами и заготовками для импровизаций у меня сложился.

Потом я говорил с помощницей Черниченко, и она уверяла меня, что тот за всю избирательную кампанию ни разу не повторился. Каждый раз это была импровизация на новую тему, интересная даже для неё. У меня же всё происходило ровно наоборот: я талдычил одно и то же. Но это был хороший текст, хорошая роль, и воспринимались они хорошо, - публика-то каждый раз была новая.

Правда, одна женщина ходил на все мои встречи, и я даже стал её узнавать. Потом она стала моим доверенным лицом, потом - помощницей. Все годы мы вели вместе с ней приёмы, и она приняла со мной не одну тысячу посетителей.

И ещё с одной стороны я неожиданно получил большую поддержку. Однажды мы вдруг обнаружили, что все бутырские улицы обклеены натюканными на пишущей машинке самодеятельными текстами в мою пользу - грамотно составленными и потрясающе убедительными. Подпись под ними стояла: полковник в отставке такой-то. Мы были потрясены. Оказалось, что их печатал один отставной полковник, живший рядом с Бутыркой. (Сейчас он, кстати говоря, стал депутатом Мосдумы.) Я думаю, его листовки принесли нам очень много голосов.

Ближе к концу кампании, когда мы уже почувствовали, что перевес - на нашей стороне, вдруг пошли слухи, что меня то ли снимают с гонки, то ли аннулируют мою регистрацию. Кроме того, из обкома партии стали сильно давить на наш партком. (Секретарь райкома тоже был кандидатом и не считал возможным на меня давить, но от Зайкова давили.)

В связи с этим в ИВТАНе в мою защиту состоялось собрание трудового коллектива, какого никогда ещё не было - конференц-зал был забит до отказа, фойе перед залом тоже было забито. (На это собрание пришли все.) Увидев всё это, какой-то обкомовский деятель, который приехал туда, просто ретировался.

Потом между кандидатами состоялись дебаты, которые все были показаны по телевидению. (Главные из них - между Ельциным и Браковым.) Дебаты проводились в алфавитном порядке, и до нашего Тимирязевского округа очередь дошла в самом конце - практически перед самым днём голосования.

Мы понимали значение Ельцина, сознавали, что он - лидер, и хотели с ним познакомиться. Никаких ходов к нему самому у нас не было, однако подруга жены Каганова откуда-то знала Наину Иосифовну. С помощью этого причудливого канала связи мы узнали фамилию доверенного лица Ельцина - Музыкантского, созвонились с ним и добились приёма.

Мы приехали к Ельцину, познакомились с ним и очень кратко переговорили, - в общем, были формально ему представлены. При этом более важным оказалось то, что мы поговорили с Музыкантским.

Тогда как раз велась кампания против Ельцина (что-то вроде травли): какой-то рабочий Тихомиров выступил в прессе с письмом против него, а Полторанина выгнали с работы за его связь с Ельциным. Станкевич (один из лидеров Московского народного фронта) в ту пору написал какой-то протест (телеграмму в ЦК КПСС) в поддержку Ельцина, и под этим письмом собирались подписи кандидатов в депутаты. Этот текст находился у Музыкантского. Под ним уже стояло около десятка подписей. Когда мы увидели эту телеграмму, то сразу оценили её значение: мы поняли, что уже формируется партия защитников Ельцина. - «Не хотите ли подписать?» Мы сказали, что не только подпишем, но и возьмём подписи у других кандидатов - Крайко (он после перешёл в оппозицию), Гдляна, Андреева, а через день во время теледебатов я в прямом эфире зачитаю их фамилии, чтобы москвичи знали, за кого нужно голосовать.

Во время проведения теледебатов всё поначалу шло гладко и спокойно: выступали кандидаты, поступали вопросы телезрителей. В ходе моего выступления телеведущая ждала от меня чего угодно (все знали мою программу и представляли себе, о чём я могу говорить), но только не того, что я сделал, вставил в своё выступление эту телеграмму и зачитав в камеру список тех, кто защищает Ельцина. Когда я читал подписи, телефон у неё на столике уже начал трезвонить, и она задавала свои вопросы с перекошенным лицом. Это была бомба! Все мои были в полном восторге.

Когда дебаты закончились, меня бросились поздравлять. (Весь персонал студии был на нашей стороне.) Потом девушки из Останкина нам рассказали, что плёнку с моим выступлением изъяли люди в штатском. Моя мама во время моего выступления чуть не упала в обморок и всё оставшееся время проволновалась: доеду ли я до дома или меня возьмут ещё в пути.

Для меня всё это обернулось тем, что я в одну ночь стал известен в городском масштабе и на следующее утро проснулся знаменитым. (Был никем, а стал всем.) Когда я ехал в автобусе на работу, меня уже узнавали, ко мне подходили, жали руки.

Москва была обклеена листками "Они поддержали Ельцина" - и списком, зачитанным мною в эфире. Список переписывался от руки. Он был как ориентир для избирателей - «партия Ельцина». Мы к нему прицепились, и на его имени в каком-то смысле и въехали на съезд. Никто этого не отрицает.

Но Ельцин был героем и без нашей телеграммы, поскольку порвал круговую поруку страха и за это пострадал. Вот Руцкой [в 1991 г.] выступил - и только карьеру сделал. А Ельцин пострадал. Я тоже не страдал. А вот Ельцин доказал свою искренность тем, что находился в опале, на которую пошёл сознательно. И поэтому он пользовался такой большой любовью и доверием людей.

У нас было чувство, что мы выигрываем (особенно после дебатов), но нас беспокоила возможность фальсификаций, и поэтому на участках у нас были свои наблюдатели. В связи с этим в день голосования я, отупев от всего и устав, сидел дома, никуда не выходил и ждал решения своей участи.

Я не спал, когда часа в четыре ночи мне позвонил Каганов и сказал дрожащим голосом: «Аркадий, голубчик, мы победили!» В первом же туре - 54 процента, остальные вместе взятые - 22. (На самом деле, другие участники этих выборов получили 15,07, 10,08 и 12, 76% голосов, - АП.) Разгромная победа!

После того, как в четыре часа Валера позвонил и сказал, что меня избрали, я забылся тяжелым сном. Но с шести мой телефон трезвонил уже беспрерывно. Я поднимал трубку, принимал поздравления, клал трубку и пытался опять заснуть. Но телефон звонил снова и снова. Всю первую половину дня я не мог даже поесть - мне всё время звонили знакомые и полузнакомые люди.

С той ночи моя жизнь круто изменилась. Меня сразу же пригласили во «Взгляд» (это была программа номер один по популярности), в прямой эфир. Для меня началась другая жизнь. Привыкнуть ко всему этому было трудно.

Такие события и такие чувства второй раз не повторяются. В Восточной Европе таким рубежом была Берлинская стена, которая могла быть снесена только один раз. (Немцы никогда не забудут разрушение Берлинской стены, потому что в их жизни уже не будет более высокого и восторженного момента.) Или бархатная революция в Чехословакия.

В нашем случае это был не столько 89-й год, сколько 91-й - путч. Но первые свободные выборы тоже изменили судьбы страны и людей. А мою - так просто перевернули. Моя жизнь оказалась расколота на настолько разные части, как будто их прожили два разных человека.

Выиграв выборы в первом же туре, я как избранный депутат и народный любимец стал ездить уже по чужим митингам и агитировать за моих товарищей - Станкевича, Заславского... Надо сказать, что там, где кандидатов было два-три, всё решалось в первом же туре. А там, где их было побольше, приходилось устраивать второй тур, как, например, в округах, где баллотировались Станкевич, Черниченко...

Список сыграл свою роль. Мы друг друга знали, перезванивались, мы стали уже группой. Через две недели должен был состояться второй тур, и надо было совершать какие-то действия. А я был депутатом Моссовета, и у меня имелась ксива, по которой я мог заходить куда угодно.

Надо сказать, что мы были далеки от неформального движения. (С Московским народным фронтом и диссидентами я познакомился, лишь став депутатом, а до того никого из них не знал.)

Но перед вторым туром мне стали звонить из Московского народного фронта (Боксер, Шнейдер, Кригер, Пономарев), одним из лидеров которого являлся Станкевич, а также из Клуба [избирателей] Академии наук. (Они стали затем ядром «ДемРоссии».) Меня приглашали на митинг в поддержку Станкевича.

Шёл снег, было холодно, играли организованные властями баянисты (Сергей всегда пользовался поддержкой властей). Замороженный Станкевич пытался говорить.

Я тогда увидел его в первый раз. Он мне показался на голову выше и грамотней остальных. Так и было на самом деле. Ведь он являлся профессиональным американистом, который побывал в США. И когда он выступал по телевизору, это производило совсем другое впечатление, чем моя «пластинка». Чувствовалось, что он много чего знает.

Потом был митинг в поддержку Черниченко. Это - звезда, золотое перо, страстные и сочные тексты, публикации в "Новом мире", телевизионные выступления.

Я выступить в поддержку Черниченко постеснялся. Ведь его приехали поддерживать такие люди, как Афанасьев, Карякин, Рязанов, которых вся страна знала. Но меня люди тоже узнавали, хорошо воспринимали, аплодировали. Оказалось, что я в политике уже стал своим.

В конце концов все те, кто подписал телеграмму в защиту Ельцина, были избраны депутатами. (Все, кроме одной женщины [Ксении Разумовской], соперником которой являлся Рой Медведев, отказавшийся подписать телеграмму. Но он победил благодаря своей былой диссидентской славе.) Эти московские депутаты составили затем ядро Московского клуба, ставшего ядром МДГ.

Конечно, в регионах тогда - 26 марта 89-го года - выборы были не такие свободные, как в Москве, где от 25 округов прошли только двое традиционных кандидата - Скоков (благодаря тому, что к выборам в его округе не допустили Коротича) и Самсонов (директор Первого часового завода). А больше представителей номенклатуры не было. (А. Мурашёв ошибается; в Москве были избраны, например, гендиректор производственного объединения «Машиностроительный завод «Молния»» Н. Миронов, замгендиректора безымянного (секретного?) НПО А. Казамаров, образцовый мастер-бригадир Московского завода художественных часов Н. Глазков, - АП.)

Продолжение.

Источник: www.igrunov.ru

Tags: ИВТАН, МДГ, Моссовет, Мурашев Аркадий, Солженицын, перестройка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments