?

Log in

No account? Create an account
Маркер

tekstus


Tekstus

"Теории приходят и уходят, а примеры остаются"


Previous Entry Поделиться Next Entry
План В(олкова). Стратегия и тактика протестного движения (2)
Афины
tekstus
Часть-1. Часть-2. Часть-3.
20150804_18-45

Стратегия и тактика протестного движения в 2015 году.
Встреча с Леонидом Волковым 18 февраля. Расшифровка

Продолжение

Я, конечно, понимаю, что сейчас говорю примерно такую же вещь: «Ребята, короткий проект на день-два ничего не даст. Если мы завтра все возьмем и выйдем на Дворцовую площадь, на Манежную площадь, какую угодно площадь, ничего не случится, давайте сконцентрируем свои силы на достаточно долгосрочном проекте». Но это, правда, так и есть. Однако я не прошу переписывать на меня акции и недвижимость.

В общем-то в этой аналогии с проповедником что-то есть. Это, в том числе, и та штука, с которой можно идти к бизнесу, к спонсорам, с которой можно идти к серьезным гражданским организациям и говорить с ними. Никакой бизнес не даст денег на то, чтобы завтра распечатать миллион листовок для послезавтрашнего марша. В целом, они понимают, что послезавтрашний марш глобально ничего не изменит. А вот история про трехлетнюю перспективу для бизнеса, который планирует жить и развиваться здесь еще лет 10–15, достаточно серьезна. Это история, которая продается. Это история, в которой есть убедительность, в которую можно инвестировать. Это важная и правильная история.

Общая идея заключается в том, что мы должны мыслить крупными проектами, а не надеяться на какие-то изменения в силу каких-то краткосрочных действий. У нас есть очень хорошая и понятная точка приложения усилий в виде выборов 2018 года, и есть еще время для того, чтобы спланировать, организовать и подготовить серьезный проект, который нанесет серьезный политический ущерб власти в 2018-м, например, путем формирования концептуальным образом некоего альтернативного кандидата, для которого будет подготовлена вся инфраструктура, для того чтобы он занял второе место на этих выборах.


Но это было лирическое отступление. Итак, общая идея заключается в том, что мы должны мыслить крупными проектами, а не надеяться на какие-то изменения в силу каких-то краткосрочных действий. У нас есть очень хорошая и понятная точка приложения усилий в виде выборов 2018 года, и есть еще время для того, чтобы спланировать, организовать и подготовить серьезный проект, который нанесет серьезный политический ущерб власти в 2018-м, например, путем формирования концептуальным образом некоего альтернативного кандидата, для которого будет подготовлена вся инфраструктура, для того чтобы он занял второе место на этих выборах. Кто будет этим кандидатом — неважно, каким именно образом мы договоримся — неважно, но мы понимаем, что у нас все для этого есть. У нас отлажена и отстроена инфраструктура электронных праймериз, которые мы множество раз по многим случаям, в том числе и внутрипартийных выборов, и выборов в Координационный совет оппозиции обкатывали, и знаем, что она работает. Мы понимаем, как можно ее наложить на большую оппозиционную коалицию. Мы более или менее знаем, как вести организационное строительство, чтобы создать — так, чтобы в критический момент выбрать нужного кандидата. Мы более или менее знаем, как вести региональное организационное строительство для того, чтобы собрать эту инфраструктуру сбора подписей. Вот такой разумный план на три года — построить некую широкую коалицию, которая в итоге сможет прогарантировать человеку, который выиграет ближе к выборам некие определенные праймериз, сбор двух миллионов подписей в его поддержку и ведение избирательной кампании, которая, с большой долей вероятности, приведет его на второе место. Человек, который нас представляет, вполне может набирать 15–20 и даже 30 процентов при определенных усилиях, сравнимых с тем, что мы делали в Москве прошлым летом.

Если Прохоров, который представляет собой пустое место специально и намеренно, нарочито не вел кампании, набрал под 20 процентов в крупных городах и 10 процентов в среднем по стране, то человек, который действительно представляет серьезную коалицию и ведет кампанию, заинтересован в победе, может набирать гораздо больше. Такой человек в 2021-2022 году будет уже серьезным кандидатом в президенты.

В контексте этого прогноза и плана серьезный смысл обретают уже и выборы в Госдуму в 2016 году. Например, становится понятной цель — зачем что-то на них делать и зачем пытаться на них провести фракцию, хотя бы небольшую. Представим себе: мы все сплотились, скоординировались на базе какой-нибудь из партий, имеющих лицензию — «Яблоко», ПАРНАС, неважно какой… Может быть, Партия прогресса сможет добиться участия в выборах. Чтобы что? Наберем мы свои 10 процентов, ну будет у нас 20 или 30 депутатов в Госдуме — и что? Есть ли какие-либо сомнения, что Дума так или иначе останется мелким отделом подотдела Администрации президента, который делает то, что сказано, и о котором вспоминают по большим праздникам. Нет, в этом нет никаких сомнений. Но если мы рассматриваем все это в контексте общей стратегии создания политического давления, если мы рассматриваем это в контексте общей стратегии подготовки к президентским выборам 2018 года… До них три года, они не за горизонтом.

Если бы мы были в Америке и у нас предстояли бы выборы в марте 2018 года, сейчас предвыборная работа всех штабов кипела бы по полной программе.

В контексте общего прогноза нам в 2016 году надо получать фракцию в Думе, в 2018 году — кандидата в президенты, который занимает второе место и там в 2021—22 выиграть досрочные президентские выборы.


То есть три года — это абсолютно нормальная длина политического цикла, за два года известны все основные кандидаты и начинается полным ходом подготовка к праймериз. Вот, значит, так вот в контексте выборов, которые предстоят всего через три года — выборы в Госдуму, которые предстоят всего через полтора года, становятся вообще понятны и ясны близкие перспективы. Нам надо опять же построить коалиционную историю, которая опять же путем праймериз определит перспективы кандидатов по одномандатным округам и путем праймериз поможет сформировать некий обобщенный список, целью которого будет не 20 мест в Думе, а опять же право стать субъектом внесения определенных инициатив, субъектом выдвижения кандидатов в президенты в восемнадцатом году, ну и так далее. Опять же, нанести максимальный политический ущерб — мы ведь не питаем никаких иллюзий относительно состояния политического поля, в котором мы работаем: оно не является правовым, не является конституционным, не является ни в какой степени комфортным. Мы не можем серьезно предсказывать их действия: захотят там запретить всем выезд за границу — запретят, захотят там тебя, тебя, тебя посадить — ну посадят, никакие там протесты ничего с этим не сделают, захотят отпустить — отпустят. Но, в целом, в целом мы понимаем, что достаточно широкое количество возможностей по созданию политического давления у нас есть, и в целом эти возможности достаточно эффективны. На самом деле скоординированного политического давления власть боится. Они никогда не разгоняют большие несогласованные выступления, ну скажем там, канонический пример — Манежка 18 июля 2013 года. Вот, что еще? Избрание Ройзмана — неплохой пример, да. Может, я не большой фанат Ройзмана, тем не менее это хороший пример скоординированного протестного голосования. Еще какие-то вещи, на самом деле, организованные какие-то, организованное политическое давление большого количества людей остается для них неприятной штукой. И в этом смысле ответ на вопрос «что делать?» — он остается достаточно простым. В контексте общего прогноза нам в 2016 году надо получать фракцию в Думе, в 2018 году — кандидата в президенты, который занимает второе место и там в 2021—22 выиграть досрочные президентские выборы.

В этом контексте, не понимая и не умея предсказать, как конкретно произойдут те или иные точки слома, почему конкретно там Путин досрочно уйдет в отставку или, скорее, будет смещен с поста в ходе некоего там внутриэлитного переворота, там, на горизонте 2020-21 года, мы не знаем, в силу чего именно — тем не менее, это нам позволяет планировать наши действия.


В этом контексте, не понимая и не умея предсказать, как конкретно произойдут те или иные точки слома, почему конкретно там Путин досрочно уйдет в отставку или, скорее, будет смещен с поста в ходе некоего там внутриэлитного переворота, там, на горизонте 2020-21 года, мы не знаем, в силу чего именно — тем не менее, это нам позволяет планировать наши действия.

Ценность имеют большие проекты, длинные проекты, проекты, вовлекающие много человеко-часов, много организованной работы, и проекты, создающие серьезное политическое давление. На сегодняшний день в этом межвыборном периоде фактором, создающим политическое давление и позволяющим им напрягаться, безусловно, являются уличные выступления. То есть мы их организуем не потому, что нам нравится мерзнуть, не потому, что нам все это нравится, не потому, что у нас есть простой ответ на вопрос типа: «Вот выйдем мы на марш — и что?» Ни у кого ответа на данный вопрос, конечно же, нет. Каждый конкретный марш ни к чему не приведет, но это все элементы раздражающего политического давления, которое заставляет их так или иначе реагировать, ошибаться, и открывает для нас новые возможности.

Значит, теперь применительно к ФБК. Значит, с точки зрения ФБК мы видим несколько точек приложения в плане такого, по российским меркам — долгосрочного, по европейским и американским меркам — среднесрочного политического планирования на два—три года. Я приведу пару примеров, про которые можно говорить в паблике. Например, большой проект, который мы сейчас делаем и запускаем, помимо того, что мы сейчас готовим серию уличных мероприятий — это большой проект по изучению, по такому социологическому, в первую очередь, политологическому исследованию тех людей, с которыми нам предстоит работать. По исследованию 84 процентов. 84 процента ведь не являются гомогенной массой. Это люди абсолютно разные, они так или иначе оказались по ту сторону баррикад, в силу разных причин, то есть кто-то из них очень сильно отреагировал на Крым, кто-то из них ведется там на национал-популистскую риторику, кто-то из них — на социал-популистскую риторику, кто-то из них там еще на какую-то. Водораздел между условными нами и Путиным — он ведь проходит не в сфере традиционного лево-правого политического спектра — это неправда, водораздел совсем в другом месте.

Путин что, не левый, что ли? Очень даже левый. Значит, там пенсии на первом месте, бюджетники то-се, льготники, третье-десятое — что, не националист? Вон у нас чуть ли не факельное шествие не ходит, Крым, опять же, наш, русских не сдадим. Что, не либерал, что ли? У нас flat-rate подоходного налога — вообще сказка, у нас там, опять же, Кудрин и Улюкаев, Греф и прочие Набиуллины, у нас, значит, там …

Большой проект, который мы сейчас делаем и запускаем, это большой проект по изучению, по такому социологическому, в первую очередь, политологическому исследованию тех людей, с которыми нам предстоит работать. По исследованию 84 процентов. 84 процента ведь не являются гомогенной массой. Это люди абсолютно разные, они так или иначе оказались по ту сторону баррикад...


В общем, можно привести много примеров. Водораздел не в этой плоскости находится, очевидным образом. Водораздел находится скорее в плоскости, почему там за Путиным в связи с Новороссией побежала часть националистов, в связи с каким-то его действиями. В социальных побежала часть левых, водораздел в другой плоскости. Водораздел, ну, так скажем, ну, если заострить, — он находится в плоскости русофобии. Путин — клинический русофоб, он человек, который считает, очевидно, искренне, что, грубо говоря, в этой стране нельзя найти одного толкового президента и 11 толковых футболистов. Во втором он, наверное, прав, но что касается первого, то очевидная вот эта вот, так сказать, идея, что «мы будем за вас все решать, потому что мы лучше знаем, как надо, а вы сидите, значит»... Ну, там раньше это было с бюджетной иномаркой в кредит и путевкой в Турцию, сейчас это как-то по-другому, наверное, должно формулироваться.

Ну вот этот социальный договор: «Мы лучше знаем, как надо, мы будем вести политику, вы не знаете и вам не надо» — вот он был определяющим для водораздела. Водораздел не в плоскости левые-правые, националист-антифашист, либерал-нелиберал. Он был в плоскости: патерналист — человек, который знает, у которого государство на первом месте, который считает, что государство за всех все должно решить, и человек... ну, не патерналист, я не знаю, как это сказать… Мне нравится слово, там, партисипативная модель против патерналистских, но это слишком сложно, очевидно. Ну, то есть вот мы отстаиваем взгляды, связанные с тем, что важно мнение каждого человека, что можно путем изучения мнения большого количества людей выработать лучшие решения, что вовлечение большего количества людей в принятие решений влечет за собой более высокое качество решения, более, опять же, высокое качество управления. Людей надо спрашивать о том, надо ли им там, на дворе, хоккейную площадку или скамейки и так далее, потому что на сегодняшний день система — она максимально патерналистская. Я работал депутатом Екатеринбургской городской думы и авторитетно могу сказать, я просто помню: программа по асфальтированию внутридворовых проездов в городе Екатеринбурге, так или иначе, в Москве согласуется и фактически из Москвы спускается. Даже не магистральных улиц, а внутридворовых проездов, ну вот в какую яму асфальт класть. Но ведь это проще у людей спросить: они даже сами вообще-то знают, что проще, ну, то есть им-то без разницы... Ну вот есть там тонна асфальта, половину денег на ее изготовление они украли — и хорошо, оставшуюся половину им хочется, на самом деле, раскидать в те ямы, где нужно, а не в те ямы, где разнарядка пришла, потому что в целом, при прочих равных, украли-то они столько же, люди их будут больше любить, если они правильно разложат асфальт в ямы, но у них не получается. Система настроена на то, что из Москвы скажут, в какую яму класть, а в какую яму не класть, и в итоге один и тот же проезд будет асфальтироваться десять раз подряд, каждый год, а соседний будет десять лет подряд стоять разбитый, потому что он там в какие-то строчки и коды бюджетной классификации не попал — это так работает.

Вот это вот различие между нами и ими и является базовым. И с точки зрения вот этого базового различия нам ужасно интересно то, что совсем неинтересно власти, нам ужасно интересно посмотреть на эти 84% и понять все-таки, кто они на самом деле. Из чего и из кого они состоят? На выборах в Америке, например, на президентских выборах, типичный размер аудитории, которая достаточно интересна в электоральном плане — это примерно полпроцента. То есть, если определенная социально-демократическая группа составляет не менее полпроцента от всех избирателей, то в избирательном штабе кандидата в президенты уже будет специальный отдел, который будет ей заниматься. То есть, если у нас там мормонов… мормонов всего 6% — это плохой пример. Там, женщин с польскими фамилиями больше, чем полпроцента, то в избирательном штабе будет отдел, в котором будет человек, который напишет какое-нибудь письмо, которое Мишель Обама от своего имени разошлет по базе этих женщин, в котором будут какие-нибудь отсылки к их культурным кодам, ну что там у них, к семейным ценностям и католичеству, и какое-нибудь слово по-польски вставлено, понимаешь, что-нибудь такое, что будет для них приятно и затронет их ценности. Серьезно! На выборах губернатора штата таких групп типа 70. Ну, то есть 100 разделить на 70 — полтора процента. Это уже такая релевантная соцдем-штучка, то есть уже предвыборный штаб будет думать над тем, чтобы сделать 50 или 70 разных предвыборных роликов, для разных каналов и аудиторий, чтобы, так сказать, сыграть на их ценностях и важных для них штуках.

20150804_21-45

У нас на сегодняшний день, с точки зрения власти, такая группа одна — ну, 84%. Вот, значит, мы им будем кормить, значит вот эту вот самую картинку, вот этим самым (мне не нравится это слово) ватникам... вот как это все еще принято называть, я не знаю. Ну вот этому вот большинству — будем кормить, оно вот это будет кушать, нам не интересно, как оно устроено.

А на выборах мэра Москвы летом 2013 года мы для себя выделяли три аудитории. Мы для трех разных аудиторий, говоря базисно те же самые вещи, транслируя те же самые ценности, тем не менее, мы пытались их доносить немножечко разным языком, через разные каналы распространения информации – для трех немножечко разных аудиторий. Ну выделяли... не важно какие, пусть это будет маленький секрет... но мы выделяли три типа избирателей московских и аудиторий. И это уже давало потрясающие результаты. И наш результат тогда, собственно говоря, и заключался в том, что мы вышли далеко за пределы узкого круга сторонников и далеко за пределы той прослойки — городской либеральной интеллигенции, которая там традиционно нас поддерживала. Реально, я тогда жил в Москве и каждый день ездил на такси – и в последние две недели почти все таксисты были готовы за Навального голосовать и фактически голосовали. Мы вышли очень сильно в область каких-то голубых воротничков, малых предпринимателей и так далее, и так далее — тех людей, которых, на самом деле, очень сильно достают эти проблемы коррупции и еще чего-то. Ну, вот, ОК, наши три аудитории были, условный там, креативный класс, условные бюджетники, включая учителей и пенсионеров, и все остальные самоустроенные, самозанятые люди, люди, не зависящие от государства, не зависящие от бюджета — мелкие предприниматели, парикмахеры, таксисты и так далее. И мы, на самом деле, основные наши усилия направляли на эту третью группу. Исходя из того, что в первой за нас и так очень много поддерживают, то есть голосуют, то есть сколько мы туда ни вкладывай, сильного прироста ожидать не приходится, а во второй нам так или иначе много чего не светит. И мы очень сильно ориентировались на третью группу, ретранслировали очень много месседжа именно для этой третьей группы. Именно в ней у нас и был очень большой прирост, потому что те проблемы, о которых мы говорили… Вот, например, взятки. Волнуют ли они пенсионеров? Ну там, или бюджетников? Вообще-то нет. То есть волнуют ли они человека из творческой интеллигенции или там из городского креативного класса: дизайнеры, программисты, например. Ну да, у него деньги есть, вообще-то. Его гаишник остановил, требует 5000 рублей. Он заплатил. А вот этот ларечник, у которого полконтейнера на оптовом рынке, или таксист, или парикмахер, у которого малый бизнес — для него это реально адская повседневная проблема — санэпидстанция, пожарные. Ну и многие вещи мы, анализируя в контексте, в разговоре трех аудиторий, понимали, что вот на эту третью аудиторию они лучше всего работают.

У нас на сегодняшний день, с точки зрения власти, такая группа одна — ну, 84%. Вот, значит, мы им будем кормить, значит вот эту вот самую картинку, вот этим самым (мне не нравится это слово) ватникам... вот как это все еще принято называть, я не знаю. Ну вот этому вот большинству — будем кормить, оно вот это будет кушать, нам не интересно, как оно устроено.


Так вот, конечно, с точки зрения профессионального политтехнологического подхода — все это полное дилетантство и абсолютно недопустимое упрощение. Порезать Москву, сложнейшим образом устроенный механизм, всего на три огромных определенных и довольно сильно диффузирующих групп — это, конечно, прямо, грубо, плоско и неправильно. Но даже это давало потрясающие результаты в сравнении с оппонентом, который выделял одну социальную группу — «дорогие мои москвичи». У нас небольшое усложнение давало серьезные результаты. Так вот, мы хотим научиться в этом смысле гораздо лучше работать. Мы хотим научиться понимать вот эти вот 84% сильно лучше. Выделить хотя бы среди них 10-20-30 групп, потому что они реально очень разные. Это ж не какой-то условный ватник на печи в малом городе, у которого «крымнаш»: его не существует. Эти люди и предприниматели, это люди и с высоким уровнем дохода, и с низким уровнем, с разным уровнем образования, с разными интересами, с разным медиапотреблением. До кого-то из них мы никогда не дотянемся — кто реально там сидит в малом городе и смотрит только «Первый канал». Но такие в меньшинстве. У нас в России проникновение интернета больше 50%. То есть большинство из них есть в интернете, но их нет в нашем сегменте. Их нет в политическом интернете. Они интернетом пользуются для чего-то своего, но новости получают через телевизор, через «Первый канал». ОК, давайте поймем, где они в интернете, что для них важно, как до них достучаться. Для этого, опять же, давайте классифицируем их на группы, выделим 10, 20 групп географических, социально-демографических, по интересам, по взглядам и так далее.

Это такой большой проект, который мы планируем два-три года делать. То есть смысл этого проекта — в итоге до каждого из этих групп выстроить определенный канал, по которому мы с ними можем взаимодействовать, и понять, какие из наших месседжей до каждой из этих групп доходят. Будучи некими абстрактными сторонниками Путина, потому что Путин — власть, потому что страшно, потому что он делает правильные, с их точки зрения, вещи и т.д., они, тем не менее, каждый имеют свою определенную систему ценностей и где-то в этой системе ценностей мы пересекаемся и совпадаем. Наиболее гротескный пример: есть такая группа, почти четверть взрослого мужского населения России — лица, освободившиеся из мест лишения свободы, и в общем и целом, очевидно, процент наших сторонников среди них гораздо ниже, чем в среднем по популяции. Но есть несколько базовых идей, типа справедливого суда или, например, базовой инициативы зачета дня в СИЗО за два дня в местах лишения свободы, которые, очевидно, эта группа разделяет. Если мы умеем до нее достучаться и умеем с ней поговорить на ее языке по тем или иным каналам связи, то мы можем и там что-то собрать. Это условный пример. Возможно, эта группа в электоральном плане самая бесперспективная, но она есть, она нуждается в изучении, она нуждается в локализации и так далее. Хорошо, лица, освободившиеся из мест лишения свободы — это люди, которых сложно локализовывать. То есть даже если мы понимаем, что у них есть что-то общее и есть какие-то базовые ценности, которые они разделяют с нами, не очень понятно, как доносить им месседж. Но, скажем, условные автовладельцы — у них очень понятно, где их форумы тусуются и так далее. Люди, которые зависят от тех или иных групп лекарств, люди, у которых есть маленькие дети, люди, у которых нет маленьких детей, докхантеры и защитники, и так далее, и так далее, и так далее.

Общество надо изучать, с ним надо работать, его надо структурировать, и это большой проект на два-три года, с социологическими, политологическими и журналистскими разными прочими методами, которые мы собираемся делать. Это пример проекта. Это не то, что я говорю вам сейчас: «Ребята, все побежали делать вот это». Это пример таких штук, которые мы, с нашего видения ситуации и нашего политического прогноза, видим, считаем сейчас осмысленными и разумными. Вот некий большой исследовательский проект на два-три года.

Часть-1. Часть-2. Часть-3.

Видеозапись трансляции

Источник: openrussia.org